— А она?

— Она головой покачала так огорчённо. Говорит: «Знакомая лексика: ярлыки навешивать, оскорблять… Задурили парню голову. Разве можно с такой злостью в душе жить и творить?» Жаль ей было его, парень-то Дима способный.

— Когда это произошло?

— Зимой ещё, в феврале, кажется.

— Больше Жилин на занятия не приходил?

— Нет, с тех пор не появлялся. Хотя, если бы пришёл и извинился, Лариса Алексеевна была бы рада.

Они помолчали, затягиваясь дымом. Кандауров курил первую сигарету, Дубровин уже третью. Лиза, молчаливо присутствующая при разговоре, во время паузы вновь наполнила их чашки, подложили в тарелки по кусочку торта.

Викентий Владимирович, наконец, сказал:

— Я скажу вам, Анатолий Васильевич, одну вещь. Судя по всему, убийство Ларисы Алексеевны — не случайность. Как мы говорим, заранее обдуманное и организованное.

Лиза тихо ахнула, прижав ладонь к щеке, у Дубровина заходили на скулах желваки.

— Кто же мог? — выговорил через силу. — Такой человек… Все любили…

— Как выясняется даже из нашего с вами разговора — не все.

Дубровин был искренне взволнован.

— Нет, Викентий Владимирович! Вы не можете так думать! Чтобы наши ребята…

— Успокойтесь, ради Бога! — Кандаурову стало жаль его. — Я никого не подозреваю. Но ведь случилось всё именно в субботу — после литстудии. И так совпало: некому было проводить Климову, занятие затянулось… Вы можете помочь мне: хорошо знаете Климову, её семью, студийцев. А я всё больше склонен предполагать, что убийство связано с моментами жизни погибшей — что-то из её прошлого или настоящего. Вдруг вы о чём-либо вспомните. Оказаться важным может даже незначительный эпизод… У кого-то из студийцев есть машина?

Удивлённо вскинув брови, Дубровин покачал головой, облегчённо перевёл дыхание: